«Мои коллеги все психи»: Народный артист РФ Владимир Гальченко — об актерской доле и культуре зрителей в Самаре

Театр, искусство, лицедейство… Для простого человека эта сфера деятельности кажется потусторонним миром, а актеры — иной кастой, существующей в своей особой реальности. Но каков этот мир на самом деле? И какими с той стороны смотримся мы сами? Почитайте наше интервью с настоящей звездой Самарской области — Народным артистом России Владимиром Гальченко, который уже пятый десяток лет блистает на сцене Самарского театра драмы.

— Владимир Александрович, вы два года носите звание Народного артиста России. Как оно ощущается?

— Никак. Единственное, что изменилось — я теперь не имею права на ошибку. Люди приходят в зал (откидывается на спинку стула, складывая руки на груди): «Ну давай, народный». И я каждый раз, выходя на сцену, должен это оправдывать.

— И это звание не льстит? Как же актерское тщеславие?

— Короля играет свита. Если свиты нет, король играет сам себя. А у меня с самарским зрителем случилась любовь. Мне не надо выпячиваться: «Я такой весь сякой».

— А должен ли актер быть интеллигентом?

— Интеллигентом должен быть не только актер, а человек любой профессии, потому что интеллигенция — это состояние души. А душа обязана трудиться. И если душа в состоянии трудиться, то у человека есть шанс когда-нибудь назвать себя интеллигентом.

— А зритель должен быть интеллигентом?

— К этому должен стремиться любой человек. Неважно, какая у тебя профессия. Интеллигенция — это уровень мышления, это уровень восприятия реалий.

— И зритель должен соблюдать дресс-код для похода в театр?

— Да. Поход в театр — это обязательный дресс-код. В Европе это просто как «Отче наш». У нас тоже. Драма — это более демократичный вид искусства, в отличие, например, от оперы. Но мне всегда нравилось, когда на каждом входе в зрительный зал драматического театра висела такая табличка: «Пожалуйста, со сменной обувью. В джинсах не рекомендуем». Конечно, сейчас это все стало проще, но это не значит, что это хорошо.

— Самарский зритель соответствует этим стандартам?

— В Самаре очень хороший зритель. Очень театральный зритель. Так сложилось исторически, что драматический — это был первый театр, который появился в городе. И до сих пор это визитная карточка города. Это театр, в который ходят поколениями. Ребенком тебя привели на спектакль первый раз. Дальше ты своего ребенка уже привел, потом внука. Это уникальная история, когда воспитание театром происходит поколенчески. Это очень ценно, потому что не в каждом городе это есть. У нас так сложилось, и мы очень этим гордимся.

Меня другое удивляет про зрителя нашего. Когда мы выпускали спектакль «И никого не стало» [по роману Агаты Кристи «Десять негритят». — Прим. ред.], я думал: ну кто это будет смотреть — все же знают наизусть. Ничего подобного. Когда в результате выясняется, что убийца — я, по залу такой вздох проходит. Боже мой! Что ж такая тундра? Не то что не читали, фильм Говорухина не смотрели. Мы из самой читающей страны превратились в самую нечитающую, по-моему. Мы все сидим в гаджетах. И краткое содержание «Войны и мира» пытаемся прочитать.

— А у Самары есть какие-нибудь особенности в плане культуры?

— Самара — купеческий город. И он любит, чтобы было понятно. В Самаре никогда не может появиться, например, новой драмы, как направления. Назовите хоть один спектакль по пьесе абсурда в Самаре. Это непонятно для самарца. У города вот такой менталитет.

— Может быть, самарский зритель с течением времени постарел? Или наоборот?

— Я смотрю на зрительный зал и вижу все возраста. Я вижу много молодежи. Кстати, очень этому способствует «Пушкинская карта», это хорошее изобретение.

Нет, я не могу сказать, что какой-то возраст у нас преобладает. Немножко меняется зритель вместе с тем, как меняется страна. Восприятие меняется. Театр — это не музей. Это сиюминутное восприятие действительности. Мы приходим на спектакль с одним настроением, с ситуацией в стране, в мире, которая нас наполняет. И зритель приходит с этим же восприятием.

Кино — немножко другая ситуация. Фильмы, снятые 50-60 лет назад, мы до сих пор с удовольствием смотрим. Театр — это история сиюминутная. Это сегодня я разговариваю со своим зрителем о том, что у меня болит. И это болит и у него тоже, потому что мы все живем в эту секунду.

В 90-е годы мы вынуждены были зрителя развлекать, потому что была тяжелая ситуация, рухнула целая империя. Конечно, особенно пострадали мужчины, потому что им надо было содержать семьи, а содержать их было не на что. Очень сложная была ситуация. И театр брал на себя функцию отвлекать.

Мне очень приятно, что сейчас театр возвращается к первоистокам, то есть к тому, что театр — это когда-то и трибуна. Театр — это и на подумать, театр — это и, как мы говорим, сверить свои часы со зрителем, свои ощущения с тем, что происходит сегодня.

— И меняется, соответственно, запрос зрителя?

— Да. Естественно, театр по-прежнему и развлекает, и он должен развлекать, отвлекать. Но зритель вновь в России в театр ходит подумать, получить ответ на какой-то вопрос, который его, может быть, волнует. Если я не достучался сегодня до публики, то это вина моя. Публика никогда виноватой не бывает.

— А как вы понимаете, достучались вы или нет?

— Да это слышно. Я чувствую зрительный зал, они чувствуют меня. Я чувствую их дыхание, я чувствую энергетику, которая летит ко мне из зрительного зала. В театре обязательно происходит — иначе это не театр — обмен энергетиками. Зритель дает мне свою энергетику, я ему отвечаю своей. И вот это содружество энергетик и составляет то искусство, которое называется театром.

Это особенно чувствуется в момент тишины. Я могу очень долго молчать, а вы будете меня слушать. Когда никто не понимает, мы тоже это чувствуем. Мы это называем «потерял зрителя». Я его взял, а потом я его потерял.

— Какие же сейчас вопросы волнуют зрителя? О чем он хочет подумать?

— Наверное, о том же, о чем и мы с вами сейчас. Идет война. Уже пятый год, больше, чем Великая Отечественная. Как можно думать о чем-то другом, когда у нас сирены звучат? Когда у нас уже дома рушатся в глубине России, в Самаре в том числе. Приходят ли какие-то другие мысли, когда неизвестен завтрашний день?

— Давайте поговорим не о самарском театре, а о русском театре в принципе. Есть ли какие-то тренды в развитии отечественного драматического искусства?

— Мне очень приятно и очень нравится, что российский театр возвращается к классической драматургии, как русской, так и зарубежной. Естественно, необходимо переосмысление, перестановка акцентов. Потому что прошло достаточно времени, когда эта пьеса писалась, и до того момента, как она сегодня звучит. Но возвращение классики русского театра — это не может не радовать.

— Правильно ли я понял, что раньше был акцент на некие андеграундные постановки?

— Это и сейчас есть, и отменять это не нужно. Но это, как правило, очень маленькие театры, потому что 700 человек каждый вечер на такое театральное действо не соберешь. Поэтому это театрики в основном маленькие, подвальные. И пусть они будут. Это момент еще одного развития русского театра, он должен существовать, помимо академического искусства. И хорошо, что он существует.

— А как вы относитесь к такому жанру, как мюзикл?

— Я лауреат Национальной театральной премии «Золотая маска» в номинации «Оперетта-мюзикл». Это наш спектакль «История лошади» по Толстому. Как я могу к этому плохо относиться?

— Просто бытует такое мнение, что мюзикл — это жанр не для российского зрителя.

— Он просто рожден не в России. Но почему же не для русского? Он может быть как русским, так и французским и еще каким-то. Есть замечательные оперетты российские. Дунаевский сколько написал оперетт, начиная с «Вольного ветра», с «Белой акации». Очень много есть произведений, которые родила Россия в этом жанре.

— Я с вами согласен. Я считаю, у нас есть такие таланты, и драматические, и вокальные.

— Россия — страна искусств. Не хуже, чем Италия. Столько писателей, столько композиторов, сколько дала Россия, не дала ни одна страна мира. В Австрии есть Моцарт. Которого они убили благополучно в свое время. А теперь это единственная гордость, что есть у целой страны: кепки с Моцартом, чашки с Моцартом, все про Моцарта. А у нас их сколько? У нас и Чайковский, и Мусоргский, и Глинка, и иже-иже-иже с ними.

А писатели? Один XIX век чего стоит. И наши произведения звучат во всем мире. Они понятны всем. Очень богатая талантами страна. Это действительно факт, это не мои мечтания.

— Согласен, но мы отвлеклись. Если вернуться чисто к актерскому ремеслу, нравится ли вам, как сейчас меняется манера актерской подачи?

— А другого выхода нет. Другие скорости. Мы сейчас быстрее мыслим, быстрее разговариваем, у нас всё происходит быстрее, у нас жизнь идет быстрее. Когда я был в школе, мне казалось, я ее никогда не закончу. А сейчас хоп-хоп — и всё.

— А может быть, есть известные актеры, которые вам не нравятся?

— Я не могу так сказать. Я могу что-то принять в исполнении этого артиста, что-то у этого же артиста не принять, такое бывает. Нет-нет, я не могу сказать, что у меня есть какие-то моменты, которые я просто ненавижу. Пусть коллеги пробуют. Если то, как они работают, доходит до зрителя в подвале на 20 человек с этим (заводит руку за голову) «непонятно чего играем», то пожалуйста. Это лучше, чем они будут пиво пить под забором.

— Если говорить о конкретных артистах, например, Александр Петров, Данила Козловский, Никита Кологривый. Вы следите за их творчеством? Что о нём думаете?

— Это все ребята, с которыми работает мой сын. Я к ним хорошо отношусь. С тем же Никитой они вместе учились.

— Раз вы сами завели об этом речь, насколько вот вы причастны к становлению вашего сына как актера?

— Я очень не хотел. Я ему говорил: «Сын, не иди за папой, оглянись, может, что-то еще есть». Эта профессия, которой я сейчас занимаюсь, и он тоже, это жертвоприношение. Театр — это добровольное рабство. Это не я сказал, это кто-то из умных.

— Что приносится в жертву?

— Всё. Своя жизнь, свои хотелки, свое здоровье. Как за 3 часа можно прожить целую жизнь человека? Несвойственно это человеку. А мы вынуждены это делать. Это насилие над природой. Это как спортсмены — они все перекалеченные. А балет? Они все переломанные. А мои коллеги все психи. Расшатывается нервная система знаете как? Поэтому мы и на пенсию раньше выходим.

— Что же вас привлекло в этой профессии?

— А это не профессия, это диагноз. Я болен. Театром можно заболеть, но вылечиться нельзя. Вот мой сын заболел, я ничего не мог с этим сделать.

— Вы не боитесь, что это вы его заразили?

— А чего бояться? Скорее всего, так и есть, потому что сколько он живет на этом свете, столько он слышит про театр, потому что там папа работает.

— А у вас нет мыслей, кто мог вас заразить театром в свое время? У вас были кумиры?

— Нет, кумиров нет. И сыну говорю: не создавай себе кумира. Кумир — это тюрьма. Если появляется кумир, то ты сам себя замыкаешь в его рамки. А где ты? Может, ты интереснее этого своего кумира? Ты другой — это точно. Вы такой, какой вы есть, и повторить вас нельзя. Это такая особенность человека — неповторимость. Называется индивидуальность. Без которой нет ни кино, ни театра, ни искусства вообще.

— Бывает так, что ребенок увидел, что папа артист, и сам загорелся. Бывает, что родитель-артист помогает ребенку. А бывает, что это может перерасти в непотизм.

— Я думаю, что это не совсем выгодно тому или иному родителю. Допустим, известный режиссер снимает кино и возьмет своего сына. А есть артисты, которые сделают это лучше. И получается, что родитель себя в заложники ставит.

Я думаю, что настоящему артисту выгоднее свой продукт показать в лучшем варианте, а не обслужить только своего ребенка. Я так думаю. Хотя вот Марк Захаров свою дочь Сашу снимал. Где-то Саша была хороша, а где-то я смотрю и думаю: господи, зачем ты туда полезла?

— А есть, например, Аркадий и Константин Райкины. По-моему, их творческие пути практически не пересекались.

— Костя Райкин очень часто об этом говорит. Ему самому уже много лет, а его до сих пор представляют, как сына Аркадия Райкина. Он говорит: «А я же что, ничего не сделал?». Над ним по-прежнему довлеет папа. Костя сам говорит об этом: «Какой у вас красивый отец, Костя, а вы ж такой урод!» Это он вспоминает разговор со зрительницей. А почему мой сын учился в Москве и работает в Москве? Потому что в Самаре про него все будут говорить: «Хороший мальчик, но не папа».

— Вы играете судью Уоргрейва в «И никого не стало». Какая у вас была реакция, когда вам предложили сыграть маньяка-убийцу?

— Ну, я точно не пытался представить себя маньяком-убийцей, потому что у меня бы не получилось. Я достаточно миролюбивый человек.

— Злодей — это интересное амплуа?

— Да. Это любой роли касается, потому что мы примеряем роль на себя. Первое, что делает артист — он ищет общие болевые точки с персонажем. А они обязательно найдутся. И эти общие точки с персонажем приводят к тому, что мы пытаемся оправдать его. Не родился же мой судья убийцей. В роддоме все дети хорошие. Значит, он почему-то стал таким. И он в финале объясняет, почему. И любой плохой человек, которого играешь, он не всегда был плохим. Он плохим стал почему-то. Почему-то это произошло в его жизни. Может быть, где-то недолюбили его. Может, где-то перелюбили его.

— Когда вы готовились к этой роли, вы поглядывали на Владимира Зельдина, который играл в фильме Говорухина?

— Естественно. Когда есть какие-то фильмы, тем более, хорошие, я смотрю. Но быстро пытаюсь забыть это всё. Потому что будет опасность повторить, влезть в шкуру другого артиста. С его индивидуальностью. У меня своя индивидуальность. Зельдин никогда бы не сыграл так, как сделал это я. А я никогда в жизни не сделаю так, как Зельдин.

— А с Хардингом из «Полета над гнездом кукушки» у вас тоже общие точки?

— Конечно.

— Пациент психбольницы?

— А что такое? Я человек, которого жена упрятала в сумасшедший дом. А что здесь такого, что могло, например, со мной не случиться? Абсолютно может быть моя история.

— Касательно судьи, не является ли вашей общей болевой точкой любовь к справедливости?

— Скорее всего, любовь к театру, к искусству. Он же об этом в конце говорит. Скорее всего, это наша общая болевая точка. Потому что кто такой артист? Это человек, обладающий властью над людьми. Человек, умеющий владеть мыслями масс. Я заставляю вас плакать. Я заставляю вас смеяться, потому что я так хочу. Это не ваше желание. Хотя немножко и ваше, вы же пришли в театр.

Почему в советское время мы были идеологами? Потому что к нам каждый вечер приходит огромное количество людей. И мы можем с них лепить как хорошее, так и не очень. Если у артиста есть внутреннее чувство ответственности, тогда он будет стараться лепить из людей хорошее. Поэтому в артисты идут люди, любящие власть. И хотелось бы, чтобы еще знающие, что с этой властью делать. Потому что власть — это серьезное оружие. Иногда не знаешь, что с ней делать.

— Вы живете и работаете в Самаре уже 41 год. Вы по распределению к нам попали?

— В театральных вузах распределение проходит немного иначе — ты сам ездишь по театрам и показываешь себя. Если тебя берут, театр присылает вызов на институт. В Самару меня пригласил Монастырский*. Самарский драмтеатр был знаменит на всю страну, а Петр Монастырский — это был просто столп. Многие показывались и хотели здесь работать.

— А почему вы столько проработали на одном месте?

— У меня сложилась любовь с городом. Которая не гарантирована никому ни в каком городе. Это его величество случай. У меня так получилось — меня очень хорошо принял город. Поэтому, когда меня приглашали в другие города, я отказывался, потому что мне было что терять.

Как любил повторять Петр Львович Монастырский, если хочешь, чтобы у тебя получилось с городом, как только приезжаешь, найди себе место на кладбище. Значит, ты приехал сюда всерьез и надолго. Я приехал сюда не всерьез и не надолго. Я думал, что годик здесь пробуду. И через 5 лет после гастролей я выхожу на трап самолета и ловлю себя на мысли, что я дома.

— У вас есть любимые места в Самаре?

— Я люблю этот пятачок вокруг драмы: музей Рязанова, музей Алексея Толстого, где сейчас новый памятник сделали очень красивый. Очень хороший сквер Аксакова. Замечательный, с фонтанчиками. Там садовник ходит. Я как на трамвае еду, выхожу в драму и обязательно сажусь там. И этот садовник начинает мне читать стихи. Он знает их очень много. И я так с ним зависаю, что иногда думаю, как бы на работу не опоздать. А какой оттуда вид хороший на колокольню Иверского монастыря.

— А нелюбимые?

— Мой двор. В мой двор хочется заходить пореже, но я там живу, я захожу туда часто. Мы приводим в порядок только то, что у всех на виду, а дворы нуждаются в дополнительном уходе.

— Касательно Монастырского, вы застали же несколько эпох театра драмы: Монастырского, Гвоздкова, Гришко. При ком из них театр двигался в самом правильном направлении?

— Они были очень разными и очень похожими. Они исповедовали русский психологический театр. То, что является нашим брендом. Конечно, период Монастырского — он 40 лет руководил театром — самый звездный. Он сделал этот театр знаменитым на весь Советский Союз. Этот театр стал академическим при Петре Монастырском. У этого театра шесть государственных премий. Шесть! Немыслимо. И Гвоздков, а затем Гришко не уронили эту историю, они ее продолжили.

— А каким вы сами видите будущее нашего драмтеатра?

— Я бы очень хотел, чтобы театр по-прежнему не терял вектор русского психологического театра. Национальными брендами не швыряются. Их сохраняют.

— К вашим заслугам можно отнести создание театра «Мастерская». Что вас побудило?

— Я много лет председатель государственной комиссии в институте культуры. Я оцениваю на выпуске, подписываю дипломы. И так получилось, что каждый выпуск Ирины Анатольевны Сидоренко я загорался тем, что вот он — готовый театр. Как в свое время «Таганка», как в свое время театр Петра Фоменко, как «Современник» — театр, возникший с выпускного курса. А я считал и считаю, что в Самарской области надо больше театров.

Поэтому я давно ходил по кабинетам, пробивал эту историю, доказывал, что это необходимо. За то, что так быстро появилось здание, огромное спасибо [экс-депутату Госдумы Александру] Хинштейну. На седьмом году театр имеет свое здание. Вообще немыслимо! Поэтому у театра «Мастерская» не я один родитель. Я скорее инициатор. Я главврач. А болели-то они. Они хорошо болели.

— Насчет председательства в госкомиссии: как вам нравятся наши выпускники?

— На каждом курсе есть очень хорошие ребята. Полностью хороший курс редко бывает. Но я всегда говорю: если два-три человека хороших есть — остальные при них, курс состоялся.

— Наш институт культуры готовит специалистов, которые соответствуют вашему пониманию хорошего драматического актера?

— Да. Вполне, вполне. У кого-то это лучше, у кого-то… Ну, это естественно. Артист может раскрыться и через 10 лет. Что-то как-то хило было всё, а потом раз — и расцвел мальчик. Или девочка.

— Стать актером может каждый?

— Нет.

— А кто?

— Нормальному человеку это не под силу. Если ты согласен идти на добровольное рабство, с чего мы разговор начали, тогда, может быть, у тебя что-нибудь получится.

— Как-то связана эта болезнь с некими врожденными способностями, с талантом?

— Талант — это оглянулся на тебя Бог или не оглянулся. В нашей профессии 50% можно научить, а 50% — это Бог. Потому что Бог — это талант. Если его нет, самый лучший педагог не научит. Эта профессия — это состояние души. Актерская душа — подвижная. Это яркость восприятия мира. Не научишь этому. Взять и развить это и обучить по технологиям системы Станиславского — этим занимаются институты. Но корни, из которых произрастает это дерево, — это подвижность души, яркость восприятия мира.

— Какую роль в становлении актера играют внешние данные?

— Вообще никакую. Что такое красота? Это продукт индивидуальный для восприятия. Для меня она или он — ах, красавцы. А для вас — совершенно нет. Эталоны красоты с годами, с веками менялись. Посмотрите на рубенсовскую женщину. А на кустодиевскую эту толстуху. Это же была красота невероятная. Это очень размытый оценочный критерий.

— И при поступлении в театральный не обращают внимание, симпатичный человек или нет?

— Нет. Для артиста необходима заразительность. Может ли он увести за собой, обаятельный ли он. Вот на это смотрят. А красота… А Чурикова что, у нас красавица? А Фаина Георгиевна Раневская? А Леонов? А Евстигнеев — красавец? А глаз не оторвать.

— А в институте могут научить этой заразительности?

— Могут сделать видным, научить пользоваться, как инструментом. Я вот знаю, что слева я лучше. Естественно, сколько бы фотограф ни бегал, я буду ему левый бок подставлять.

— Может ли быть поздно начать?

— У человека вообще короткий век. Когда мне старшие об этом говорили, я думал, да говорите, жизнь длинная. Ни фига подобного. Она очень короткая. Они были правы… Нет, были случаи. И Татьяна Пельтцер в 40 или в 50 начала бабушек своих играть. Но если человек до какого-то серьезного возраста внутренне для себя не определился, то… Ведь любой профессией потом надо овладевать. А у него есть на это годы?

— Вспоминаю цитату, кажется, Дмитрия Певцова, что актеров куют только в профессиональных учебных заведениях. Согласны?

— Согласен полностью. В любой профессии надо учиться. Если ты умеешь достаточно плоско шутить и больше ничего — это другая профессия.

— Если говорить о вас, если не актерство, то что?

— Чиновник я был бы, наверное. В комсомоле я всегда был комсомольским вожаком. А сейчас я уже 20 лет возглавляю Самарское отделение Союза театральных деятелей России. 15 театров Самарской области выбрали меня своим папой.

— И в чем вы видите свою миссию на посту председателя отделения СТД?

— Там масса направлений. У нас и социалка есть. Мы лечим коллег, у нас девять своих здравниц на морях и не только, где мы отдыхаем. Это и «воцерковление», своего рода втеатраливание нашей публики, популяризация нашего искусства. Мы мастер-классы даем и по технике речи, и по мастерству актера, и по сценическому движению. Потому что сейчас нет ни одной такой профессии, где можно просидеть за компьютером. Ты должен выйти, ты должен уметь доказать свой проект. Значит, ты должен что? Владеть речью, своим телом, чтобы тебя не трясло как зайца. Наши дисциплины сейчас востребованы всеми другими дисциплинами.

— Вы задумываетесь, что когда-нибудь вам будет пора уйти со сцены на покой?

— В нашей профессии мы не уходим на покой. Я за 40 лет своей работы такого артиста не встречал. Нас только выносят из театра. Под аплодисменты. Бывает, когда артисты с возрастом слабеют, естественно, чисто физически. Есть другие роли для этого. Джульетту уже не сыграешь, а кормилицу — очень даже.

— Так устроена человеческая натура, что не всегда наше самоощущение может быть адекватно реальному положению дел. Вы сами удовлетворены своей жизнью?

— Я счастливый человек. Всё, что я хотел, будто бы у меня есть. Естественно, были и спектакли, которые мной любимы, и которые — нет. Например, я не могу бегать в косоворотке и в лаптях, не мой материал. Хотя мне приходилось это играть у Островского.

У меня так сложилось в жизни, что я никогда не играл эпизод. Даже будучи молодым артистом. Я всегда был артист центрального репертуара, с младых ногтей. Я не очень умею играть эпизод. А есть артисты, которые делают это классно. Вот Фаина Георгиевна Раневская — королева эпизодов, прелесть. А я просто не умею делать. Я артист на большую дистанцию.

— Артист живет в своем особом мире?

— Нет. Театр — всегда про сегодня. И я прихожу с тем, что сегодня случилось, какой дом разбомбили и так далее. Я же с этим прихожу. Или наоборот, с какой-то радостью. И зрители приходят с той же радостью.

— Какой бы вы дали совет тем, кто мечтает о сцене и только начинает этот путь?

— Постараться оглянуться на другие профессии. Вот взять и целенаправленно оглянуться на другие профессии. Потому что в мою профессию надо идти только тогда, когда никаких других шансов у тебя нет.

— Как быть со стеной неприятия? Вот просто никто не будет на твоей стороне в этом деле.

— Вот здесь и проявляется, насколько ты хочешь этого на самом деле. Мои родители тоже не были моими союзниками в этом плане. А потом, когда я выучился, стал играть, они посмотрели спектакль и сказали: «Хорошо». И были самые счастливые. Они, которые не верили в меня. Родные люди — они такие, они же всегда хотят лучшей участи своему дитю. И я хотел, когда мы сына отговаривали. Я ж хотел ему лучше.

— А теперь вы счастливы за него, как ваши родители за вас?

— Тьфу-тьфу-тьфу, все хорошо (трижды стучит по столешнице).