«Как в аду побывала»: рассказ повара-кондитера, которая отсидела в исправительной колонии за наркоторговлю

Жительница Уфы рассказала, как несколько лет провела в исправительных учреждениях за наркоторговлю. По словам героини этого материала, она отбывала срок в женской колонии, где в тяжелейших условиях работала швеей, но держалась, чтобы выйти и вернуть дочь. Ее рассказ — в материале UFA1.RU.

Мне было 20 лет, когда родилась дочь. Ее папа еще жил с нами, но к этому времени уже уверенно спивался: пьянствовал, не работал, дома из еды регулярно разве что кошачий корм был. Конечно, он не был таким до того, как мы стали встречаться, а потом на его поведение я смотрела, не осознавая всей серьезности своего положения. По молодости многого не понимаешь.

У меня самой было образование повара-кондитера, но нормальных денег заработать я не могла, в среднем выходило по 12 тысяч рублей в месяц, что даже по меркам 2015 года считалось копейками, тем более когда еще есть ребенок. Еще то обманут с зарплатой, то задержат. Просить у родителей деньги было стыдно, но я решила, что так больше нельзя.

Через интернет наткнулась на объявление, что нужны закладчики, и согласилась. Денег действительно стало больше, почти по 50 тысяч рублей переводили, да только большая их часть уходила на саму работу. Машины у меня своей не было, возить закладки нужно было по вечерам, когда автобусы не ходят, поэтому всё на такси.

Таксисты часто удивлялись, когда я заказывала адреса где-нибудь на отшибе. Многие, конечно, всё понимали, но, наверное, просто не хотели лезть не в свое дело. Самой тоже было страшно — едешь черт знает куда. Но еще страшнее было, когда поручали забирать наркотики возле полицейских отделений, чуть ли не под камерами наблюдения.

Так продолжалось около двух лет, но в конце концов меня поймали. Когда на суде сказали, что сидеть мне предстоит 11 лет, ужаснулась. У меня дочери 4 года, я сама молодая еще, и вся жизнь казалась перечеркнутой. Потом на апелляции я добилась, чтобы приговор смягчили до 8 лет.

Отправили меня в колонию в Мордовии. Как говорят бывалые, кто там не сидел, считай, не сидел вообще. Условия там действительно суровые. Женские колонии вообще злее, чем мужские. Мы, женщины, завистливые, а потому поводов для драк и избиений хватало. Не раз приходилось постоять за себя. На работе тоже могло достаться.

В колонии было большое производство — изготавливали в основном робы для разных компаний, названия многих из них на слуху. Там меня обучили, это не такие курсы подготовки, как на воле. С новичками долго не возятся: инструктаж, три дня тряпочкой по [швейному] столу повозила, и на производство. Там уже более опытные работницы объяснят, что к чему.

Работать плохо нельзя, потому что за это накажут, но и слишком хорошо тоже нельзя, иначе рискуешь не выйти. Я потом несколько раз подавала заявления на перевод поближе к дому, но, как выяснилось потом, мои документы просто не уходили из колонии. Начальству невыгодно отпускать хорошего работника, там они на вес золота.

Большинство осужденных не способны ни на какую работу. Из 75 человек в лучшем случае 15 хоть что-то могут. Вот эти 15 загрузят по максимуму — у начальства есть план, его надо выполнить через не могу, рассчитан он на всех, поэтому способные к работе будут выполнять план и за себя, и за тех 60 бесполезных.

Бывало, что я три дня из-за стола почти не вылезала. Даже на сон не отпускали, только в столовую. Там люди в обмороки падали. Сидишь сонная, голодная и шьешь эти робы. В цех еду проносить нельзя. Но не все в колонии такие уж ужасные люди. Другие девочки тайком передавали еду, иногда даже тюремщики видели, что ты уже никакая, чай или кофе принесут.

За работу платили — после вычета за коммунальные услуги рублей по 300 в месяц могло выйти. Смешно: за нарушение закона меня отправили туда, где на закон полагаться нельзя. Человек без стержня там быстро сломается — если выйдет, то ненадолго.

В колонии я, если честно, почти не думала о том, что стало с моей жизнью. Некогда было, да и не стоило. Читала письма дочери, которая в это время жила с моей мамой и сестрой, а сама улучала момент, чтобы ответ написать — где-нибудь в столовой, на коленке, перед тем как снова на работу отправят.

Потом нашу колонию объединили с другой, которую частично расформировали. Среди новых были и второходы, то есть осужденные не в первый раз. Мы с ними почти не пересекались ни на работе, ни в быту — разве что на массовых мероприятиях, когда начальник очередную речь хотел прочитать.

После шести лет отсидки я все-таки добилась, чтобы меня перевели в исправительный центр — это уже можно было считать условно-досрочным освобождением. Поселили меня в общежитие — мужской и женский блок отдельно, по три комнаты, в каждой по 15 человек. На работу ездила сама через город, как на воле.

Смена с 09:00 до 18:00, но тоже приходилось перерабатывать. Могли разбудить среди ночи и сказать, что нужно срочно выходить на смену. Растолкают, ты ничего не понимаешь, едешь, работаешь. Отказаться нельзя, потому что потом у тебя самой быстро нарушение найдут какое-нибудь и отправят в штрафной изолятор.

Платили гораздо больше. За проживание и питание тоже высчитывали, но на руки всë равно выходило почти 24 тысячи рублей. Можно было общаться по телефону, я созванивалась с семьей, с дочерью. С момента моего заключения папа в ее жизни появился пару раз, еще у мамы моей, как она рассказывала, сам денег выпрашивал. Потом он понадобился, когда дочери надо было документы оформить. Его родственники нашли в перепое и еле в чувство привели, чтобы он подписал бумаги.

Меня после стольких лет в заключении на воле многое удивило, как будто всë поменялось. Особенно сильно это ощутила в Уфе, когда увидела, как одеваются люди. Будто надели на себя то, что выпало из двух разных шкафов — из девяностых и двухтысячных.

Какой вывод я сделала, когда вышла? Жалеть о том, что сделано, уже поздно, но больше я в тюрьму не хочу. Сейчас я живу в своей квартире и работаю так же швеей. Но не успела я нарадоваться, что вернулась к дочери, ее у меня забрали.

Сейчас дочь говорит, что всë выдумала, что жалеет об этом, но теперь ее слова следователь не воспринимает или не хочет воспринимать. Я понимаю: если придется признать, что обвинительное заключение построено на ложных показаниях, можно и погон лишиться. Суд будет в октябре, пока же дочь держат в приюте, мне назначили алименты. Зарабатываю я около 24 тысяч, после выплаты алиментов и квартплаты остается где-то тысяч пять, еще ведь навещаю ребенка, покупаю что ей надо.

Причем до моего освобождения органы опеки не интересовались жизнью ребенка, так как официального опекуна у нее рядом не было. Моя мама ходила в опеку, но там ей в опеке отказали и махнули рукой, мол, живите, как живете. Им было безразлично, что ребенок живет с бабушкой на бабушкину пенсию, которую через каждые полгода клали в реанимацию.

Да, обидно, что опять всë не складывается, но не думайте, что я унываю. Я уже как в аду побывала и теперь руки не могу опустить. Я верну свою дочь, потом мы вернем [отчима девочки] Семена. Всë будет нормально, надо просто держаться.