«Чем больнее гнобят человека, тем он злее»: 17 лет выживания на строгом режиме — опыт бывшего зэка из Тольятти

Наши коллеги из UFA1.RU поговорили с бывшим заключенным, который провел в исправительных колониях строгого режима более 17 лет. Он рассказал о том, что многие зэки выходят еще злее из-за жестких порядков за решеткой и что нужно делать, чтобы этого не случилось. Читайте в интервью с ним о суровых тюремщиках, штрафных изоляторах, унижении опущенных и вере, которая помогает не озлобиться на весь мир. В 2008 году за месяц до своего 21-летия Рустам Сахабудтдинов и трое его знакомых сильно избили 27-летнего жителя Башкирии, после чего заперли в скотомогильнике, где тот и скончался. Их признали виновными в убийстве, и Рустама приговорили к 17 с половиной годам заключения. По словам Сахабутдинова, у которого и до того были судимости, он с самого детства был обречен на то, чтобы закончить свою жизнь за решеткой. Но в этом июле Рустаму исполнилось 39 лет, он живет в Тольятти, занимается производством окон и благодарит высшие силы за крутой поворот в судьбе. — Как у вас дела? — Всё, слава Богу, нормально. Работаю, заказов очень много, сейчас сезон как раз. Машину недавно купил. Сдал экзамен на водительские права. — В церковь ходите? — Конечно. Каждое воскресенье, а по средам у нас домашние встречи с группой проходят. — Когда вы на них рассказываете о себе, как люди реагируют? — С понимаем относятся. Тут у каждого своя судьба, каждый свой особенный путь к Богу пережил. Кто-то наркотики употреблял, кто-то пил, в грехе жил. Некоторые, может, как раз и нуждаются в том, чтобы услышать, у кого как путь складывался, в том числе мой. Тем более на наркомана, к примеру, или алкоголика гораздо лучше подействуют слова того, кто сам через это прошел. — У вас ведь тоже были проблемы с алкоголем? — У меня с ним было целое родовое проклятие. От алкоголя умерли бабушка, мать, брат. Причем брат спортом занимался, хорошо учился, работал, а после рюмки сердце не выдержало. Это проклятие и меня коснулось, но оно было разрушено после того, как я попросил помощи у Господа. — Трудно открываться перед людьми? — Мне очень легко говорить о том, какой была моя жизнь, потому что она была. Сейчас я чувствую, что Господь меня простил, и делюсь своим опытом. Тех, кто ведет такой же образ жизни, какой вел я, мои рассказы, надеюсь, вдохновят. Я никого не переубеждаю, моя задача посадить семя, которое взрастит Бог. Если, конечно, человек это позволит, захочет. — Сами вы сразу позволили? — Какой там. Тогда я срок еще отбывал, думал: «Всю жизнь пил, курил, дрался, на зонах с малолетства. Ну какой Бог?!» Но именно в местах лишения свободы вера дается легче, потому что находишься в очень тяжелых обстоятельствах. Там все нуждаются хоть в какой-то защите. Особенно в таких лагерях, где сидел я. На мой взгляд, было слишком жестко. Я сидел долго и много раз наблюдал, как недавно освободившееся возвращались снова уже по более тяжким статьям. Их строгий режим не перевоспитал, а сделал только злее, еще сильнее нарушил психику. — Как же тогда быть? — В Библии сказано, что милость превозносится над судом. Чем жестче с человеком обходятся, чем больнее гнобят, тем он злее. Человечное отношение позволит ему оставаться человеком. Конечно, не все это воспринимают по достоинству, бывают те, кто оказывает полное неповиновение. Но для таких есть штрафные изоляторы, ничего сверх этого не требуется. Одиночество — самое страшное наказание. — Даже среди убийц? Как будто в одиночке, наоборот, безопаснее. — Какое-то время так может казаться, но совсем без людей рано или поздно начинаешь сходить с ума. Изолятор — это камера три на три метра, шконка днем запирается, так что ни лечь, ни сесть, ходишь в четырех стенах из угла в угол. Книги дают почитать, но лично мне этого надолго не хватало. Я человек общительный, дня три мог еще «отдохнуть», но потом становилось психологически тяжело. — А вас за что в штрафной изолятор сажали? — Я был как раз одним из тех, кто повиноваться отказывался вообще. Поначалу очень часто в изоляторах оказывался. Я был весь такой непокорный, мне претили какие-либо требования. Таким поведением можно заслужить уважение других заключенных, но эти понятия тоже противоречат идеям милосердия и добра. Я это и раньше понимал, но, когда пришел к Богу, смог на других людей смотреть духовным взглядом, а не мирским и общался со всеми на равных. — Со всеми? В ряде колоний неофициально действует кастовая система, которая по определению унижает конкретную категорию осужденных. — Да, их называют опущенными. Они отдельно сидят, отдельно едят, вся грязная работа, вроде мытья туалетов, достается им, а они глаза поднять боятся, потому что за возражение или недовольство своим положением им сделают еще хуже. Всем заключенным тяжело, но этим тяжелее всех, они находятся в самом низу дна. — С ними вам тоже удавалось общаться на равных? — Когда мои взгляды на жизнь изменились, с одним из таких осужденных я стал общаться постоянно и не скрывал этого. Его посадили за изнасилование несовершеннолетней и в колонии перевели в опущенные, но он тоже надеялся, что Бог изменит его жизнь, и я видел в нем брата по вере. Мы с ним часто беседовали о жизни, сидели за одним столом, я угощал его чаем и конфетами, делился церковной литературой. — Как это восприняли остальные? — Мне никто никаких претензий по этому поводу не высказывал. В целом к переменам во мне другие отнеслись с пониманием. Мои новые взгляды основывались на Божьих законах, которые стоят выше уголовных понятий. Может быть, кто-то что и говорил за моей спиной, но я внимания не обращал. — С тем, кто сидит за изнасилование, тем более несовершеннолетней, мало кто и на воле захочет общаться. — Это действительно жесткое преступление. Но он понимал, что совершил, и хотел измениться, и в этом я его поддерживал. Ему нельзя падать духом, пока есть шанс выбрать свет. Если не помочь ему в этом и отказать в праве на новую жизнь, то какой выбор у него останется, когда он выйдет на волю? Я по себе знаю, как сложен путь из тьмы, и не могу не сочувствовать тому, кто тоже его ищет. — А на волю вам самому выходить не было страшно? Не боялись, что вера пройдет, когда все трудности жизни в заключении окажутся позади? — Нет. Я долго к этому готовился, мысленно представлял, как это будет. Обычно ждут, что на пороге увидят семью и друзей, все вместе поедут домой, сядут за стол, начнут есть, пить, праздновать. Но я это визуализировал по-другому, потому что заранее обо всём поговорил с пастором. Он меня встретил, посадил в машину и повез в церковь на служение. Так я отмечал свое освобождение. — Почему же родственники вас не встретили? — У меня и не осталось почти никого. Есть сводные братья, но я даже не знаю, как им позвонить, потому что не хочу, чтобы они подумали, будто я навязываюсь. В колонии они меня не навещали, а теперь мне им что сказать: «Привет, я на свободе»? Ну, на свободе и на свободе, удачи. — Сильно мир поменялся за те 17 лет, пока вы сидели? — Витрины красивее стали, машин больше, у людей взгляды поменялись, идеи, мировоззрения. Молодежь невоспитанная, но не вся. Время стало стремительно лететь. — Работу быстро нашли? — В колонии я работал на швейном производстве, там пашут чуть ли не как на вьетнамских заводах. Когда переехал в Тольятти, тоже искал работу на швейном предприятии, в одно меня уже собрались взять, но когда я услышал, что зарплата всего 40 тысяч рублей, удивился: «Мне только за квартиру больше 15 отдавать, а жить-то на что?» Нашел другую — мягкие окна делаю, тут нормально платят. Единственный минус — вредные испарения на производстве. — Начальство не испугалось вашего криминального прошлого? — Мне через два месяца уже ключ от цеха выдали. Я прихожу по утрам, сам двери открываю. Несмотря на мое прошлое, я и в местах лишения привык жить честно. Даже преступник не станет воровать там, где живет. Я воспитывался на улице, но именно там и понял, что человека, который тебе доверился, подвести нельзя. — Свою семью еще не завели? — Еще нет, но думаю, это впереди. Пока считаю, что должен взять под крыло духовных детей. Хочу, чтобы Бог через меня и других людей спасал. Знаю многих священников, которые тоже сидели, но исправили свою жизнь и теперь помогают исправиться другим. — А с семьей своей жертвы не встречались? — Нет. Я думаю об этом часто и, наверное, даже хочу этого, но боюсь, что своим появлением только больно им сделаю. Я хорошо помню, как выглядела его мать на суде. Она кричала, что мы нелюди, животные. Возразить было нечего, потому что так оно и есть: поступили мы не по-человечески. — Стыдно? — Не то что стыдно. Я ведь такой крутой был, думал, что выше меня только звёзды, всё могу, что захочу. Потом увидел глаза этой бедной матери и понял, какую боль принес. Посмотрел на себя ее взглядом и подумал: как относиться к такому человеку, который убил моего сына? На суде я был разбит, не понимал вообще, кто я такой и кем должен быть. Услышал приговор и подумал: а куда я пойду, когда освобожусь? Папы нет, мамы нет, никого нет. Я вообще живым досижу срок? Чувствовал такую обреченность, словно стою на краю гибели и пути назад нет. — Что сейчас сказали бы тому парню на краю? — Остановись, есть путь, иди к Богу. — А тому парню, который считал себя выше звезд? — Остановись. Разворачивайся и беги просить помощи у Господа. Тебе только он поможет и убережет от ошибок. Я бы рассказал себе, что натворю, пока не приду к Богу, и сколько боли причиню другим людям и себе самому. — А матери жертвы что сказали бы? — Просил бы о прощении. Не знаю, верующая ли она и сможет ли принять мои слова, но я сказал бы, что знаю, какую боль ей причинил и как она сама мучается от ненависти ко мне. Просил бы, чтобы она простила меня и позволила Богу избавить ее от боли, которой она не заслуживает. — Вы сами простили бы? — Я верю в то, что только так можно позволить Богу принести в свое сердце покой и умиротворение. Пока я сидел, один адвокат взял деньги, но обещанную защиту не обеспечил, и меня очень долго грызла злоба. Я представлял, как выйду и что с ним сделаю. Даже когда уже уверовал в Бога, меня эти мысли не покидали. Но одной только веры мало — даже бесы в Бога верят. Я молился и просил помощи, а ответ мне он дал через Библию, в которой есть такие его слова: «Мне отмщение, Я воздам». Ему я и отдал свои обиды. Когда вышел на волю, написал этому адвокату, что прощаю его. Если он захочет вернуть деньги, то знает, где меня искать. — Думаете, захочет? — Может, и нет. Я об этом не переживаю, потому что всё, что у меня забрал Сатана, уже в кратных размерах воздано Господом. Самое главное — в моей жизни есть мир, благословение и возможность делать добрые дела.